Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: черновики (список заголовков)
01:28 

Небольшой рассказ

Принесите мне голову этого блондина!
23.03.2014 в 23:32
Пишет mareicheva:

Рассказ для игры
Приняла участие в игре "Блиц". И вот такой текст получился:
txt-me.livejournal.com/236724.html?nc=5#comment...

(Текст сырой, времени на него было очень мало, так что нужно еще шлифовать).

URL записи

По условиям игры времени на текст давалось мало, поэтому вылежаться он не успел.

@темы: Черновики

11:53 

Тени на стене-1

Принесите мне голову этого блондина!
Ольга Мареичева
Тени на стене
читать дальше

@темы: Черновики

17:51 

Окончание

Принесите мне голову этого блондина!
10.
- Страшная баба, - сказала Галина.
Ирину вызвали на какую-то конференцию, поэтому в библиотеке царила анархия. Галина без всякого стеснения растянулась на сакральном диване. Она освежила цвет волос, они стали еще ярче, и среди красных прядей появились оранжевые. Вид у Галки был мрачный. В руке она держала свой термос. Попробовав сегодняшний глинтвейн, Алиса отметила, что он гораздо крепче обычного.
Работать не хотелось. Накануне директриса все же скушала Анютку и не подавилась.
Та честно пыталась обходиться без больничных, но бабушки справлялись плохо, и девочка загремела в больницу. Ирина Альбертовна была очень мила и тактична, и пожелала удачи, подписывая заявление.
Алисы в тот день в библиотеке не было, Галина на следующий день ехидно ввернула: «Не вышло тебе второй раз ее спасти!». Зоя шепотом рассказала, что узнав про увольнение Галка долго орала в кабинете директорши, и, похоже, не все слова были цензурными.
- Вот ведь стерва, - облегчила душу Алиса. Галка кивнула:
- Да. Страшная баба.
- У Анюты ведь ребенок... Она что...
- Она сказала, что надо было думать, прежде чем рожать. И ведь верно — думать надо!
Галка надиралась и чернела как туча.
- Так и высказала: быть матерью-одиночкой — серьезный выбор. Работа есть работа, - визгливо передразнила она директоршу. - Ладно, не переживай. Анютку устроим. В конце концов, ее хоть отпустили.
- А КЗОТ не для Ирины писан? - продолжала чего-то добиваться Алиса. Галка зло хохотнула, потом сказала устало и мягко:
- Ну какой КЗОТ, солнышко? Анюта написала по собственному. Имеет право.
- Ребенок говоришь, - продолжала Галина через минуту, - я тебе расскажу... В восьмидесятые еще было. Они макулатуру грузили. Грузчики поплевывали, девочки таскали. Одна из них беременная была, недель десять. Сказала директору. Та на нее прикрикнула — бери, грузи!
Галина хлебнула еще глинтвейна.
- Ну вот... В тот же день в больницу увезли. Выкидыш. И ничего...
- Что ж она не послала? - глупо проговорила Алиса.
- Мало того, она еще и вернулась на работу. Муж хотел директорше морду набить — набил жене. Развелись. Она работала еще. Замуж больше не вышла.
- Ты понимаешь, - Галка перешла почти на шепот, - это в те годы, когда законы еще соблюдали. Когда всякие райкомы действовали, газеты... Кругом она была защищена, а не посмела. Потому что ребенка Ирина извела.
- Знаешь, - осторожно сказала Алиса, - по моему, тебе пора выбрасывать термос.
Галина вперла в нее тяжелый взгляд:
- У Зойки за три года пять абортов.
Галина подумала, что Алька права. Слишком часто она стала прикладываться к термосу. И крепить его коньяком было незачем.
«Пожалуй, так и сопьюсь», - вяло подумала она, вытягивая вдоль дивана ноги в полосатых гетрах. Порядком уже набралась. Но это и хорошо — хоть язык развяжется.
Дом притих. Галина давно уже заподозрила, что он покровительствует Алисе. В чем тут дело, разобраться не получилось, но дом всегда лучше иметь союзником.
- Как ты думаешь, - спросила она, - сколько мне лет?
Алиса смешалась.
- Двадцать пять? - ...семь?
- Тридцать три. Разведенка. Вроде не урод — фрик, но не урод, так ведь? У меня, с тех пор, как сюда перешла, романы-то прекратились. Про «замуж» и не говорю. У Анютки то же самое — ребенок ребенком, но она ж красавица... Зойка — сама видишь.
- Зойка, вроде, замуж собралась.
- Собираться и я собираюсь. За Джонни Деппа. Вероятность одинакова.
Она прищурилась и скомандовала:
- Признавайся — тоже ведь никого-ничего?
- Я не в счет, - отмахнулась Алиса, - у меня большая любовь пшиком кончилась.
- Чего и следовало ожидать! - удовлетворенно кивнула Галина.
- Нет. Это было еще до библиотеки.
- И с тех пор — ничего?
- Ну что ты привязалась! - воскликнула Алиса, - как пьяный до радио докопалась: то спой, то станцуй! Какое тебе дело?
- Никакого. Это тебе дело должно быть.
Галина сползла, наконец, с дивана, нетвердым шагом прошлась по залу, остановилась прямо перед подчиненной и уставилась ей в зрачки удивительным золотистым взглядом светло-карих глаз. В ней пылал такой огонь, что Алиса всерьез опасалась за судьбу наваленной на столе бумаги.
- "Ты никогда не уедешь из этого города, - процитировала она, - Я вижу твою могильную плиту с надписью: "Любимому папе от дочерей..."(4)
Галина уселась на стул верхом, ухватившись обеими руками за спинку. «Сейчас свалится!» - подумала Алиса.
- Ты за Анютку не бойся. Ей так лучше. Она ревет, конечно. Зато с девочкой все будет хорошо.
- Кончай пить, - предложила Алиса.
- Допью и перестану. Кстати, Новый год давно прошел, а ты все еще здесь.
- Уволюсь! - решительно заявила девушка, - к лету ближе.
- А потом будет отпуск, потом опять Новый год, - рассмеялась Галка, - вот что: по собственной воле отсюда мало кто уходил. Но уходили. В конце мая.
- А что, в конце мая — Юрьев день?
- Вроде того. Все кто уволился сам и без слез, ушли тогда. Так что ближе к лету — самое время. Хочешь верь, хочешь не верь.
Ее совсем развезло. Алиса отобрала у нее термос, вылила остатки в кружку и допила сама.
- Помнишь, - спросила она, - ты спрашивала, - почему я не пошла на художника учиться? Я пошла. Правда. Только документы за день до экзамена забрала. Вот так...
11.
Возможно, Галина и нафантазировала, но весна придала сил обитателям дома, а вот Ирина словно выцвела. Глядя на нее, Алиса вспоминала:

Зима недаром злится,
Прошла ее пора,
Весна в окно стучится
И гонит со двора.(5)

Она правда понемногу оседала и таяла, подобно ведьме-зиме из детской сказки. Город пробуждался от зимней спячки, ночи съеживались, с грохотом летели с крыш лопаты снега. Хмурые люди перегородили полдвора, протянули всюду ленточки, но все равно приходилось гонять детей с опасных мест.
В пасхальный понедельник натащили куличей и прочих вкусностей. Ирина Альбертовна никогда ничего не пекла, но одарила сотрудниц шоколадными конфетами. Галина мрачно цитировала Лидию Гинзбург: «Интеллигенция не постится, но разговляется».
На майские праздники Алиса уехала в Москву. Она с нетерпением ждала поездки и была глубоко разочарована.
Нет, сначала все было хорошо. Удалось купить удачный билет — место на нижней полке и не возле туалета. С соседями повезло — тихие. Она задумчиво сгрызла яблоко, запила минеральной водой, немного почитала, затем закрыла уши наушниками, включила плеер и приготовилась задремать.
И провалилась в сумбурный сон, который потом никак не могла вспомнить. Осталось только чувство тревоги и две-три картинки: ущербная луна — страшная, желто-красная, словно обглоданная чудовищами, - висит над крышей особняка. Плохо освещенный коридор. Ведьма спускается по лестнице, в руке у нее черная свеча. Город горит, горит...
Казалось, она проспала не более минуты, но когда Алиса открыла глаза, поезд был уже на подъездах к Москве и проводница громко требовала сдавать белье.
Ужасно хотелось бежать к кассам прямо на вокзале. Она сдержалась и зашагала к метро, но ночью, в уютной квартире друзей, сны повторились.
- Она далеко, - сказал Роберт, - не дозваться.
Дом это знал. Он не ошибся в девочке. Она сумела оживить его творение, заставить биться выдуманное сердце. Она дала ему имя и душу.
Оставалось обрести плоть.
Ведьма засиживалась все дольше, желая дождаться темноты. Без света ей было спокойнее. Что-то происходило: дом волновался, оживал под лучами, его язык становилось понимать все труднее. Она стала опасаться, что может его потерять, от этих мыслей Ирина становилась все злее, придиралась к девчонкам, Гизеллу тоже изводила. Та сносила все с обычной кротостью.
Гизелла была ее собственностью — как и дом. После того, как отец вернулся, можно было бы про нее забыть. Но та почему-то захотела встречи.
- Я надеялась, вы будете мне как дочь, - призналась она, вертя в руке чашку. Ирина чуть не подавилась.
- Вы не настолько меня старше, - пробормотала она. Гизелла грустно улыбнулась.
- Разве это важно? Дочь любимого человека, сестра моего малыша... Все в прошлом, Ира. Но мне этого хотелось.
Она пригласила ее зайти снова — то ли из жалости, то ли назло родителям. Те знакомства не одобряли. Тем больше оно нравилось Ирине.
Гизелла замуж больше не выходила, зато с головой ушла в околобогемную жизнь, завязала знакомства с поэтами, поила их на кухне чаем и чем покрепче. Когда Ирина утвердилась в особняке, Гизелла с жаром взялась за организацию поэтических вечеров, но славу уступила Ирине. Сама она довольствовалась скромной ролью ведущей.
Как прежде, собирались на поэтические вечера. Галина как-то вклинилась со своими знакомыми — притащила группу музыкантов в старинных нарядах. Пели хорошо, публики собралось немало, но продолжения не последовало. И вновь звучала классика, гремел рояль, фавны с потолка косились на дам в вечерних платьях и кавалеров во фраках и смокингах. Дамы выглядели недурно, на большинстве мужчин фраки смотрелись как на корове седло.
«Это весна! - бормотала Ирина Альбертовна, идя по темному коридору и наощупь нашаривая выключатель, - просто весна.»
Весна — проклятое, беспощадное время, когда город силен как никогда. Именно в такие дни он и родился, еще не воплотившись, влез в голову Петру, пророс, как молодая трава, задавил, победил вековечную тьму лесов и топь блат. И дом — плоть от плоти города — чувствовал силу, наливался ею и грозил вот-вот разорвать путы, которые она на него накладывала вот уже сорок лет.
Просто безумное время роста и расцвета. Оно пройдет, год опять переломится, солнце пойдет на зиму. Дом успокоится, как унимается домашняя птица, когда проходит пора перелета и голоса диких гусей не зовут больше с неба. Придет ноябрь, в зиме и холоде вновь воцарятся они — истинные хозяева этих мест.
В мае, как всегда, из комитета по культуре потребовали отчеты по мероприятиям ко дню города, будто мало ей было с ним неприятностей. Ирина Альбертовна велела провести какую-нибудь викторину, вывесила возле гардероба плакат с изображением Эрмитажа. Хотела было велеть Алисе что-нибудь нарисовать, но передумала. Вместо этого она приказала всем отделам готовиться к празднику.
- И ты думаешь, это День города? - фыркнула Галина, - черта с два! День библиотекаря.
Судя по тому, какая началась беготня, праздник должен был затмить новогодний. Никого кроме Алисы это не удивляло — в особняке уже давно сложились особые традиции.
- А ты как думала? - фыркнула Галка в ответ на удивленное: «это что, священный день?», - только ВДВ свой праздник отмечает? Мы круты! Ты вообще, знаешь, что это за праздник? Эх ты, салага! Это всем дням день.
- В этот день, - вещала Галина, - библиотекари собираются на городской площади, выстраиваются в две шеренги и прогоняют сквозь строй тех, кто не возвращает книги вовремя, должников, тех, кто вырезает из библиотечных книг картинки, тех, кто ломится в библиотеку после закрытия, не соблюдает тишину, жрет пирожки в читальном зале, хамит, вопит и бегает к начальству с жалобами. Затем они сваливают в кучу задолбавшие формуляры и поджигают. А на кострах сжигают тех, кто снимает фильмы, вроде "Влюблен по собственному желанию". Вот!
Зойка, сочинявшая липовый отчет по Дню города, хихикнула.
- А еще был рекламный ролик, - улыбнулась Алиса, - в котором дура в беретике огурцы из банки с мечтательным видом ела.
- Очень хорошее замечание! - склонила голову Галина, - Вот авторов этого ролика не жгут. Их варят в кипящем масле по рецепту Марка Твена в "Принце и нищем" - ме-едленно опуская в масло на веревке.
- «Что вы делаете? - вопят казнимые,» - подхватила Алиса, - «библиотекари - интеллигентные люди!»
- «А вот хрен! А вот хрен!» - раздается дружное скандирование, - кивнула Галка, - девушка, а вы что ржете на халяву? Где ваши ценные предложения?
- Библиотекари пьют, - неловко ответила Зоя, - поют, пляшут при свете костров...
- Размахивая лифчиками! - уточнила Алиса.
- Веселятся! А самый волнительный момент, - Зойка осмелела, - когда министра культуры отправляют в космос.
- Без скафандра! - закончила Галина, - действительно волнующее зрелище! Мы круты! - отдала она пионерский салют, - Родина нас не забудет.
- Ну тебя, - фыркнула Зоя, - лучше помоги. Что еще можно в отчет вставить?
- Да все! Вот, 27 концерт будет, стихи писателя имени дивана. Чем не мероприятие?
- А как его назвать?
- Да цитатой какой-нибудь! Погоди... Вот: «Пронзи меня, воспоминанье о баржах петербургских туч». По моему, достаточно пафосно.
- А стихи чьи? - простодушно спросила Зоя. Галка закатила глаза.
- Зайка, ты чей диван, помнишь?
- Да я его с Гумилевым все время путаю, - созналась та, - Набоков — он В.В.?
Алису эта возня то смешила, то раздражала. Она не понимала — почему нельзя действительно отметить День города? Материал-то благодарный. Галина на прямой вопрос поджала губы и произнесла с директорской интонацией: «Алечка! У нас свои традиции!». Ирина Альбертовна была не столь кратка и разразилась речью о том, что они и без того поддерживают петербургские традиции. «Знаете, Алечка, Раневская считала, что восьмое марта придумал импотент — разве можно заботиться о женщине всего один день в году?». Губы при этом она складывала в гузку, в точности, как Галка, а на слове «импотент» споткнулась столь явственно, что не рассмеяться стоило большого труда.
Алиса и сама удивлялась, как мало волновали ее все эти заботы. С тех пор, как она вернулась в Питер, пробыв в Москве на три дня меньше запланированного, жизнь стала удивительно легкой. Никогда еще ей так хорошо не рисовалось, не писалось, не просыпалось по утрам. Сны стали яркими и очень реальными.
И никуда не деться было от предчувствия, что вот-вот оно сбудется.
Алиса поймала себя на том, что ищет Роберта в толпе, что вздрагивает от случайных звонков — а вдруг. Последний раз такая дурь напала на нее классе в третьем, когда она всерьез уверила себя, что Дик Сенд живет на самом деле, и что вот-вот они познакомятся.
В ночь на двадцать седьмое мая они встретились на мосту через красивый канал. Сказочный город все больше приобретал черты Петербурга, в нем узнавались знакомые, но преображенные уголки. А иногда она открывала новые кварталы. То в двух шагах от Смоленского кладбища, там, где в реальности были старые дворы и здание ПТУ, оказывалась уютная маленькая площадь с конным монументом, то напротив Морской набережной — совсем другой, много красивее и с бульваром, - появлялся еще один остров, застроенный не по петербургски сумбурно, с узкими улицами, черепичными крышами и флюгерами на башенках. Сейчас они встретились на мосту Дель-Арте, украшенном статуями Коломбины, Арлекина, Пьеро и Пьеретты. Мостик был перекинут через Венецианский канал, тянувшийся вроде бы параллельно Смоленке. Впрочем, в реальном Петербурге на его месте ничего подобного нет.
- Сегодня, - сказал Роберт.
Пробуждаясь, она плохо помнила и прогулку, и разговор, но обещание сегодняшней встречи не забыла. Одеваясь, она волновалась, как перед свиданием. Хотелось быть красивой, Алиса надела ннарядную длинную юбку, кружевную блузку и жакет, отделанный кружевами. Посмотревшись в зеркало, она подумала, что примерно так могла бы выглядеть барышня из Зурбагана, которая решила бы приспособить свои вкусы к современности.
Никаких сомнений в том, что встреча будет, у нее не было. Она шла чуть не приплясывая. Ногам было непривычно-прохладно в тонких чулках, юбку развевал весенний ветер. Алиса жалела, что не обзавелась подходящей шляпкой, но может это было и к лучшему — шляпу бы ветер точно унес и летела бы она над городом, словно НЛО. Алиса и сама готова была взлететь, так хорошо ей было.
Летала она весь день — витала где-то в облаках. Спокойно выслушала комплименты. Работала. И замирала каждый раз, когда внизу хлопала дверь.
- Ты тоже термос завела? - поинтересовалась Галка.
- Что?
- Значит, влюбилась. Это хорошо! - порадовалась Галина, - ты мне вот что скажи, прелестное дитя: на календарь ты смотрела?
Алиса нахмурилась.
- Не смотрела, - вздохнула Галка, по случаю весны перекрашенная в апельсиновый, - а ведь я тебя предупреждала. Май кончается.
- Завтра напишу! - отмахнулась Алиса. Работа, увольнение — все казалось таким незначительным. Галина пробормотала что-то вроде «ты и без термоса дурная» и отстала.
Часам к пяти краски померкли, а когда в дверях библиотеки повернулся ключ, - сегодня закрывали на час раньше обычного , - мир стал черно-белым.
Сон оказался просто сном. Роберт не появился.
12.
Один за другим входили гости. Все те же — или просто одинаковые. Старушка Гизелла неизменна, а остальных друг от друга трудно было отличить.
Кто-то заикнулся о Дне города, но Гизелла, поймав недовольное движение бровей Ирины Альбертовны, быстро пресекла нежеланный разговор и громогласно объявила, что собрались сегодня праздновать День Библиотекаря, и давайте поблагодарим нашего замечательного Библиотекаря, нашу дорогую хозяйку, гип-гип ура!
«Гип-гип ура» действительно прокричали.
«Чем ей город виноват? - устало подумала Алиса, - Или просто хочется, чтоб чествовали ее одну? Что за ревность?» .
Ирина даже к адмиралтейскому кораблику на нарисованном Алисой плакате «Сегодня день библиотекаря» отнеслась без одобрения. А та надеялась двух зайцев убить.
Про город все же говорили. Когда зазвучал рояль и по читальному залу поплыл запах свечей, были строки и о городе.
Так вот он, прежний чародей,
глядевший вдаль холодным взором
и гордый гулом и простором
своих волшебных площадей,--
теперь же, голодом томимый,
теперь же, падший властелин,
он умер, скорбен и один...(6)

- читала женщина в алом.
Забегали пальцы по клавишам, по библиотеке полетела музыка — странная, тревожная. «Шуман», - шепнула Галина. Ирина Альбертовна подалась вперед, музыка словно питала ее, зажгла в глазах тот холодный огонек, что мерцал в них зимой, придала сил. Алиса не удивилась бы, пойди сейчас снег и вернись зима. Ведьма злая вновь была в силе.
А может и не Шуман ее подбодрил. А строчка «он умер», - ух как подалась она вперед. Вспомнился сон в поезде. Ведьма, сжигающая город.
Но ведь Ирина всегда гордилась тем, что ей «удалось создать подлинно петербургскую атмосферу», еще в те годы, когда город носил чужое имя. Легче было бы заподозрить того же Набокова в симпатии к большевикам, чем Ирину Альбертовну Вайс в нелюбви к Петербургу. Алиса готова была списать все на досаду и усталость, но тут вышел новый чтец.
И пошатнулся всадник медный,
и помрачился свод небес,
и раздавался крик победный:
«Да здравствует болотный бес".(7)

Маска слетела окончательно. Ирина Альбертовна приоткрыла рот и сладострастно провела кончиком языка по верхней губе. Она странно помолодела, ее глаза светились, как синеватые фонари. Казалось, она сейчас зааплодирует — не чтецу, бесу.
После концерта спустились на первый этаж. Столы сегодня накрыли здесь. Ирина уселась во главе стола, гордая, как королева. Милостиво приняла букет — в половину Алисиной зарплаты. Снисходительно поблагодарила за поздравления. Подняла бокал.
Звучали тосты, с тарелок исчезали тарталетки и пирожки. Дамы благоухали французскими ароматами. Гизелла подсела рядышком, поахала и похвалила наряд: «Деточка, вы просто изумительны в этих кружевах! Носите их всегда. Джинсы... Это же ужасно неженственно». Спорить с ней не хотелось. Хотелось одного — уйти и тихо сдохнуть.
Она чувствовала себя жертвой нелепого розыгрыша. Хотя кого было винить? Сама себя разыграла. Поверила в сказку, в которую в десять-то лет стыдно верить. Алиса подумала, что вернувшись домой изрежет наряд на куски, и чернилами зальет что останется. Чтоб не было напоминаний об унижении.
Праздник продолжался. Рассыпалась в благодарностях Гизелла. Восхищались хозяйкой лругие гости. Зойка тоже влезла с робким «спасибо». Выглядела она неважно. Похоже, личная жизнь опять рассыпалась на кусочки.
Хорошо, хоть Эдика, после того, как он чуть библиотеку не спалил, пускать перестали. Алиса подумала, не надраться ли с Галкой по новогоднему — вон она, сидит в углу с бокалом, светит своей апельсиновой головой. Но, честно говоря, общаться и с Галкой не было желания.
Когда по рукам пошли семиструнные гитары и пышная брюнетка вывела: «Глядя на луч пурпурного заката...», Алиса тихонько ускользнула и прокралась наверх.
Она собиралась взять вещи и исчезнуть, но оказавшись в одиночестве, заплакала. Пришлось срочно повернуть ключ в дверях, сесть и успокоиться. Не хватало еще, чтоб кто-нибудь ее зареванную увидел.
- Как ты мог! - горько сказала она, - Как же так?
Прошла вечность, прежде чем в голове вяло зашевелилась мысль о том, что она, вроде, увольняться собиралась.
«А зачем? - возразил безжизненный голосок, - Куда денешься? В свой вымышленный город? Картинки будешь рисовать? Взрослеть пора».
- Может я и повзрослею, - ответила Алиса, - но не здесь.
Она заставила себя оторваться от стула и подойти к столу. Нашла чистый листок бумаги, долго чиркала ручками из стаканчика, прежде чем отыскала пишущую.
«Не надо!» - вякнул голосок. Алиса придушила его на месте.
Все. Теперь можно было и уходить. Она забрала сумку из подсобки, обвела взглядом зал.
- Прощай.
Интересно, начнет ли опять Ирина ее отговаривать? Или просто подмахнет: Галка ведь говорила, что в конце мая это просто. Алиса подумала, что на третью попытку сил у нее не останется. Надо было сделать так, чтоб Ирина сама хотела ее отсюда вышибить.
Пойти, скандал что ли внизу устроить?
Скандал она устраивать не стала. Просто вернулась к столу, высыпала из стаканчика канцелярские принадлежности и отложила черный и красный маркеры. Подошла к стене, провела по ней ладонью.
Отличная стенка. Гладкая.
Так быстро она еще никогда не работала. Скупыми штрихами Алиса набросала очертания переулка, который повторяла уже не раз, красным рисовала лица и руки горожан, крыши и кота возле трубы. Черным — все остальное. Прорисовывать детали было некогда, но все равно получилось впечатляюще. Оглядев свое творение, Алиса осталась довольна.
Чего-то все же не хватало. Она подумала, поглядела и пририсовала справа, за крышами, острый шпиль. А его верхушку — с особой мстительностью, - украсила знаменитым пузатым корабликом, который виден всем, идущим по Невскому в сторону Невы. Раз уж он так раздражает Ирину, пусть будет.
13.
И хлынул свет.
Маркер покатился по полу, волосы взметнул теплый ветер. Ее подхватили сильные руки:
- Наконец-то!
- Я думала, ты не придешь! - беспомощно проговорила она, - как я тебя ждала...
Но встретившись, наконец, во плоти, меньше всего они хотели тратить время на разговоры. В
...Ирина Альбертовна вздрогнула, извинилась перед дамой, вещающей что-то про письма Цветаевой:
- Прошу прощения! Я вспомнила, что забыла сделать важный звонок. Мне надо подняться в кабинет.
- Вам нехорошо? - забеспокоилась собеседница. Ирина улыбнулась.
- Пустяки! Просто возраст, да и шампанское, увы, пьется не так, как в юности.
В юности она шампанское не пила — больше ситро.
На лестнице Ирина Альбертовна остановилась, глубоко вдохнула и выдохнула. Вцепилась в перила, стараясь удержаться на ногах.
Нехорошо... Ответьте, милая дама, будет ли вам нехорошо после сильного удара под дых?
Что-то случилось. Воспользовавшись ее слабостью, дом сумел порвать путы... Или только ослабить? Еще не поздно. Сейчас она оклемается, поднимется...
- Вам плохо, Ирина Альбертовна?
То, что было в глазах рыжеголовой стервы, меньше всего походило на сочувствие. Галина поставила на перила недопитый бокал и переспросила:
- Может, помочь?
- Возвращайтесь к гостям, - сухо бросила Ирина. Она опять попыталась сделать шаг вверх, но перила не слушались. Стебель чугунного ириса обвился вокруг запястья, другой схватил ее за ноги, третий вцепился в платье.
- Назад, - негоромко скомандовала Галина, - назад, старая ведьма!
- Ты... - Ирина с ужасом поняла, что опасения сбылись. Дом был ей больше неподвластен. И, кажется, настроен мстить — как и всякий пленник, вырвавшийся из оков.
- Что ты сделала? - прошипела она. Галка покачала головой.
- Не я.
- Черт побери! Маленькая дрянь, - забормотала директриса, - ты ее подучила?
- И здесь не я, опять промашка, - притворно огорчилась рыжая и обвела взглядом стены, - вы правда думаете, Ирина Альбертовна, что вам все готовы служить с радостью?
- Кто ты? - прошептала Ирина. Сотрудница покачала головой.
- Вы не о том думаете, госпожа Вайс. Послушайте!
Сверху доносился странный топот.
- По моему, это кентавры, - сдерживая смех, проговорила Галина.
- Возможно, - сухо отозвалась директриса, - надеюсь, вы не будете возражать, если я все же поднимусь? Или вы хотите, чтоб эти кентавры разнесли весь дом?
Галина подумала с секунду.
- Мы поднимемся вместе, - распорядилась она, - отпусти ее!
Ирисы вновь смирно застыли узором чугунных перил. Женщины поднялись на третий этаж, при этом Галине пришлось несколько раз усмирять расшалившийся дом, который пытался то пугнуть Ирину слетевшей с потолка белой совой, то укусить дверной ручкой-ящерицей.
Дверь в читальный зал оказалась запертой.
- Там с другой стороны ключ, - сказала она, - Аля! Откройте немедленно!
Если девчонка и была внутри, отпирать дверь она не торопилась.
Стук копыт приближался.
- Алиска! - рявкнула Галка, - открой немедленно! Это не шутка, я тоже здесь!
- Может, через запасник попробуем пройти? - Ирина Альбертовна привычно просунула безымянный палец в кольцо от ключей, встретилась взглядом с Галиной, смутилась и разозлилась: - Медлить нельзя!
Галина бухнула в дверь кулаком:
- Открывай! Скорее, мы все равно войдем! Черт побери, - повернулась она к Ирине, - давайте ключи, идем через запасник.
Ирина покорно отдала связку, в этот миг замок щелкнул и дверь распахнулась.
- Показывай, что натвори... - начала Галина, но вдруг ахнула и осеклась.
Дверь открыла не Алиса. Та сидела на сакральном диване и собирала волосы заколкой. Жакет валялся рядом, блузка была в беспорядке, в общем, было понятно, что сразу подойти она не могла.
А у порога стоял светловолосый молодой человек в камзоле... Нет, какой камзол. Парнишка был одет в обычные джинсы и белую футболку, а его куртка камзол лишь слегка напоминала. Незнакомец улыбнулся Галине и приветливо поздоровался:
- Добрый вечер.
Ирина превратилась в соляной столб. Она забыла и про кентавров, и про гостей внизу, и про утерянную власть над домом. Ее взгляд был прикован к пунцовой обивке дивана. Наконец, она проговорила деревянным голосом:
- Аля! Алечка... Как вы могли?
- Меня зовут Алиса, - поправила девушка.
- Но это же...
- Ирина Альбертовна, - прервала ее Галка, - я уверена, что Набоков бы такое использование дивана только одобрил. Давайте к делу.
Она посмотрела на картинку, вопросительно подняла бровь.
- Кораблик?
- Не обязательно он, - отозвалась Алиса, - можно было бы хоть Исаакий, или Дворцовый мост... Но кораблик — быстрее и проще.
- И сколько раз я тебе это повторял! - улыбнулся юноша.
Он был совсем молод, вряд ли старше Алисы, и очень хорош собой.
- Меня зовут Роберт, - представился он Галине.
Дом понемногу утихомиривался, кентавры и фавны ускакали резвиться на луга Аркадии и в рощи Италии, совы, ящерицы и цветы заняли свое место. Алиса закончила причесываться подхватила сумку и подошла к Роберту.
- Мы уходим, - объявила она, - Ирина Альбертовна, заявление я на столе оставила. Прощайте. Бог вам судья за то, что вы тут творили.
- Но подписывать его, судя по всему, буду уже не я, - пожала директриса плечами.
- Подпишите уж, - сказала Галина, - оно же на ваше имя. Что людей зря держать?
Снизу слышались звуки гитары. Похоже, гости прекрасно развлекались и без хозяйки.
- Ну и что вы будете со мной теперь делать? - спросила Ирина, когда за молодыми людьми закрылась дверь. Она полуприкрыла глаза, постаралась сосредоточиться... Нет, дом не отзывался, да и сила болотного беса ее покинула.
Может быть потом, в ноябре... Но Ирина уже знала, что ведьмы больше нет. Есть усталая пенсионерка Ирина Альбертовна Вайс, которой предстоит прожить сколько-то лет в квартире, не знавшей друзей, детей и внуков.
Может, Гизелла будет навещать первое время. А потом и она забудет.
- Так что? - переспросила она.
- Не знаю я, что с вами делать, - вздохнула Галина, - мне добавить нечего — Бог вам судья. Идите к ним, а то за вас волноваться будут.
Ирина хотела сказать еще что-то, но молча прошествовала к двери.
Полуприкрыв глаза, Галина смотрела на картинку. Город плыл перед ресницами, золотился в лучах позднего летнего солнца. Кричали чайки, дрожали блики на волнах, золотой кораблик плыл по небу.
Как триста лет тому назад, болотный морок бесславно сгинул, и светлая ночь сулила только хорошие сны и доброе пробуждение.
(Март 2009, Вильнюс)

(1) А. Блок
(2) А. Блок
(3) Саша Черный
(4) Неточная цитата из фильма «Город Зеро»
(5) Ф. Тютчев
(6) В. Набоков
(7) В. Набоков

@темы: Черновики

17:45 

Принесите мне голову этого блондина!
8.
Алиса вышла на работу и писать заявление не стала. До новогодних праздников оставалось не так много, увольняться перед тем, как вся страна так и так неделю гулять будет, вроде, глупо.
Тем более, Анютку не уволили.
Ирина Альбертовна к разговору тоже не возвращалась. Здоровалась со своей обычной прохладной приветливостью. Попросила помочь с оформлением библиотеки к новому году.
Алиса решилась на мелкое фрондерство и почти повторила композицию с той замазанной картины. Дальние планы нарисовала на ватмане, ближние дома сделала из разрезанных пополам картонных коробок. Среди жителей сказочного города затесались снеговики, сделанные из бумажных тарелочек, и гибрид Санта Клауса с Дедом Морозом — бумажный конус, вата, салфетки. Но облик был таким узнаваемым, что Галина только головой покачала:
- Доиграешься!
Но вопреки ее тревогам, Ирина Альбертовна рассеянно покивала: «Хорошо, хорошо!» и заговорила об отчетах и цифрах. Даже обидно немного стало.
- Ты не обольщайся, - сказала Галина, - она все помнит. И ударит, когда ты готова не будешь.
- А я как пионерка! - отмахнулась Алиса, приклеивая на картонный домик окно-картинку, - всегда готова.
- Угу, ты, кажется, увольняться надумала?
- После нового года уволюсь.
- Ну, жду отвальной! - фыркнула Галина, - я ее с бог знает какого понедельника все жду и жду.
Анютка приходила помогать, вертела сосульки из серебряной бумаги, оклеивала крыши картонных и нарисованных домов ватой и посыпала манной крупой. Вид у нее был усталый, но довольный. Об истории с заявлением она, похоже, не знала.
Как самую юную и длиннокосую, Алису завербовали в Снегурочки. Дедом Морозом согласился быть зоин жених, но Дед из него получился скучноватый. В основном спектакль вытянула на себе Снегурочка, да Снеговики — Зоя с Анюткой, - пыхтели очень старательно. Первоклашкам понравилось — особенно когда конфеты раздавали.
На последний день Ирина Альбертовна назначила грандиозный праздник. Строгать салаты отказалась только Галина, а уйти домой не решился никто. Часам к шести начали собираться гости — сплошь завсегдатаи поэтических вечеров. Липкий Эдик тоже пришел, за столом он оказался напротив Алисы и время от времени бросал на нее многозначительные взгляды. После второго тоста пошли разговоры о бездуховности и о стихах, а дама в вязаной шали уселась за рояль. Нарядная старушка — вечная ведущая, - со слезами умиления благодарила Ирину Альбертовну за прекрасные вечера и желала в новом году новых встреч.
Когда гости развеселились, а библиотекарей никто уже не замечал, Алиса с Галкой стянули бутылку токайского и спрятались от всех в запаснике.
- Сейчас разгуляются, - говорила Галина, - потом курить будут бегать, двери открытыми оставим. Тогда и смыться можно.
- А это тут надолго? - поежилась Алиса.
- Черт его знает. В прошлом году засиделись почти до двенадцати. А Зойка посуду мыла.
- Слушай, - уставилась Алиса на собутыльницу, - ты тут не первый год торчишь. А можешь сказать — вот на фига?
- Что?
- Ну ты языки знаешь, редактируешь, то, се... Ты бы переводами заработала больше. Или нормальную работу давно могла бы найти.
- А, это! - Галина глотнула вина, - скажу. Но ты сначала ответишь на мой вопрос...
- Я уволюсь после нового года, - начала было девушка, Галка мотнула красной челкой.
- Не, про это даже не спрашиваю. Ты лучше скажи, зачем ты вообще в библиотеку сунулась?
- Под настроение, - хмуро созналась Алиса, - с собеседования шла...
- Рассказывала уже. Ты какого черта пошла в библиотечный?
- Так получилось, - пожала она плечами, - куда еще? С точными науками неважно, с гуманитарными — не настолько, чтоб в Универ... Педагогический? Мне школа за десять лет осточертела...
- Логично! - кивнула Галина, - давай за это выпьем!
Они чокнулись. Гости продолжали шуметь. Анютка звонила домой и, перекрикивая шум, твердила маме, что будет поздно: «Да, ребенок... Мама, у меня работа. Я должна!»
- И на кой черт ты пошла тогда с Ириной воевать? - вздохнула Галка, - сидела б Нюрка сейчас дома, с доченькой.
- И все же, - продолжила Галина, крутя в руке стаканчик с вином, - вернемся к вопросам. То что ты мне сказала, проканало бы с Анюткой. К твоему сведению, в городе есть, например, Мухинка. Или театральный — там и на художников учат. Так какого же?..
- А я пыталась, - вздохнула Алиса, - не получилось.
- Туда многие не с первого раза поступают.
Алиса поняла, что придушит сейчас Галку, или ящиком прибьет. Наступила, зараза, на больную мозоль. Сдержавшись, Алиса выглотала вино и бодро отчеканила:
- Не всем дано. Ну, ответишь теперь?
- А меня сюда в рабство за долги продали.
Галина посмотрела в глаза собеседнице.
- Откровенность за откровенность. И вранье за вранье. Давай-ка лучше надираться!
Но пить уже не хотелось. Галина вскоре направилась на улицу — курить. О планах смыться по тихому она то ли забыла, то ли время не пришло.
За роялем двое — пожилая дама и тощенький молодой человек, - играли в четыре руки. Гости разбрелись по углам. Солидный дяденька с брюшком втолковывал что-то Зое. Та хлопала ресничками и пыталась выглядеть не очень глупо.
Алиса рассматривала картонный город и мрачно пережевывала слова Галины.
«Не всем дано! - сказала мама, - художниками становятся единицы. В большинстве случаев,
это провал. Ты себя в Рафаэли прочишь, а будешь, в лучшем случае, кружок при ДК вести и матрешек расписывать!»
А ведь недурно получилось! Даже гости Ирины Альбертовны прониклись. Шептались одобрительно. Что ни говори, город получился настоящим. И неважно, что сделан он был из коробок и ваты, все равно казалось, что от вырезанной из кухонной фольги звезды льется мягкий свет, и что за наклеенными окнами — настоящая жизнь. Если поймаешь нужный миг, ступишь на нарисованную мостовую, город зашумит, запахнет гвоздикой, корицей и горячим вином, затянет в веселую и бестолковую праздничную суету. Похоже, она все же перебрала.
И тут возник окаянный Эдик — веселый, подвыпивший, краснорожий, уже без пиджака и галстука. В одной руке у него был недопитый стакан, в другой — несколько незажженных бенгальских огней.
Завидев ее, Эдик принялся молоть чушь, сыпать неуклюжими комплиментами, нахваливать город. Он непринужденно перешел на «ты», предложил пойти выпить вина, послушать, как поют. Настроение и так было поганое, выносить ко всему еще и Эдика было выше ее сил. Но избавиться от него оказалось непросто, он попытался ее остановить. Получив по рукам, не обиделся, проревел что-то вроде: «проще надо быть — и люди потянутся».
«Если меня не стошнит, - подумала Алиса, - у меня железные нервы и желудок!»
Она уже дошла до двери, как вдруг ее толкнуло в спину. Оглянувшись, Алиса во все горло завопила: «Не смей! Идиот!», но Эдик уже возился с зажигалкой.
Она не поняла, испугался ли он ее визга, или и без того у него руки дырявые. Но букет искрящихся бенгальских огней полетел прямиком на ватную крышу картонного домика.
Город горел.
Пожар перекидывался с дома на дом, люди бегали с ведрами, гудела колокольня. Бумажный ангел вспыхнул, словно мотылек на свечке.
Это хорошо, что она заорала еще до того, как все загорелось. Потому что не было сил спасать библиотеку, когда сгорал ее мир. А так люди прибежали, тот самый пузатенький, клеивший Зою, ловко потушил пожар, сбивая пламя, как выяснилось, эдиковым пиджаком. Протрезвевший и перепуганный Эдик был выставлен вон. Ирина Альбертовна негромко ему что-то сказала, после чего он покорно поплелся за пальто. Директриса в это время тихонько выговаривала нарядной старушке: «Я все понимаю, Гизелла Викторовна, ваш внучатый племянник, но согласитесь — это все границы переходит!». Старушка соглашалась и возмущена была не меньше.
После этого попойка быстро закончилась — никому праздновать больше не хотелось. Помыли посуду, разобрали обгоревшую декорацию — и по дома.
И весь остаток вечера — и потом еще полночи, - Алиса не могла отделаться от чувства, что вот-вот могла открыться нужная дверь, без всяких пузырьков и пирожков. Могла, но не открылась, а только хлопнула. И ее припечатала с размаха — не стой под дверями!
9.
Отец, наконец, решил «упорядочить отношения» и подал на развод. В те времена это было довольно муторно, мать то соглашалась развестись, то вдруг принималась протестовать. Особенно бурные объяснения пришлись как раз на время вступительных экзаменов. Как Ирина ухитрилась все сдать на пятерки, она до сих пор удивлялась.
После развода отец сразу — как только позволил закон — женился на своей Гизелле и занялся разменом квартиры. После долгих переговоров и перетасовок Ирина с матерью переселились в крохотную квартирку на Васильевском, а в их доме воцарилась Гизелла — бойкая, хорошенькая и беременная поздним ребенком.
Устроив все лучшим образом, отец решил возобновить отношения с дочерью и пригласил ее на обед.
Идти она не хотела. Считала отца предателем. Но неожиданно на нее насела мама. К чему ей это было надо, Ирина не поняла. Мама бормотала что-то вроде: «Ты — первенец! Кто там родится — не в счет!». Было противно, и все же она согласилась идти.
В воскресенье Ирина навестила парочку. Отец встретил ее еще на трамвайной остановке и строго предупредил:
- Не смей ее волновать!
Мачеха была очень мила и приветлива, заметный уже живот она прятала под красиво задрапированной шалью. На стол подала душистый чай, заваренный с какими-то особыми крымскими травами и крохотные тающие во рту эклеры, которые, как оказалось, пекла сама. В доме царил порядок, но без казарменности и скуки. На столе лежал свежий журнал «Юность», на полках — поэтические сборники. Место вышивок с розами заняли репродукции импрессионистов.
Ирина вдруг застыдилась тяжелого тусклого платья, высокого роста, крупных рук и ног.
Гизелла щебетала что-то вроде «будем друзьями», а гостье хотелось ее придушить, или огреть меж ушей вон той статуэткой, которую привыкла видеть в своем — в своем! - доме.
Отец купался в море внимания, которого никогда не видел от матери. Ирина не понимала — зачем он ее зазвал? Старшая дочь, не сумевшая стать музыкантшей и спасающаяся от Искусства в запутанных лабиринтах Института Культуры — ну хоть бы вуз попрестижнее выбрала! - была ему неинтересна. Он даже скрывать этого не пытался.
Погода стояла препоганая, но на Васильевский Ирина пошла пешком. На мосту Лейтенанта Шмидта остановилась у перил.

Мне сказала в пляске шумной
Сумасшедшая вода:
"Если ты больной, но умный -
Прыгай, миленький, сюда!" (3)

Нева в тот год стала поздно, вода, конечно, сумасшедшей не была. Темная, ленивая, почти неподвижная, она успокаивала, убаюкивала, манила.
Равнодушный красивый город напоминал Ирине Гизеллу, консерваторию, друзей-музыкантов, которые теперь уже вовсе не звали ее ни на концерты, ни на дни рождения.
Но он был не вечен. Он царил тут всего триста лет, а вода... Она была давно. Она будет и тогда — если! - этот город исчезнет, развеется, если сбудется пророчество безумной царицы и быть этому городу пусту.
Вода оказалась не холодной. Она обволакивала как шелк, ласкала тело, вливалась в глаза и наполняла их темнотой древней ночи. Из глубины раздался зов. Ирина не могла разобрать слов, но противиться зову было невозможно.
И все же она воспротивилась, и когда дно было уже близко, закричала так, что голос, отразившись от стен, воды и неба, разбился на тысячи голосов и загремел невероятным хором:
- Не меня! Не меня! Возьми моего брата!
Никто не отозвался, но Ирина поняла, что услышана. Вода стала еще гуше, у нее появился солоноватый вкус. Сквозь темноту проглядывали очертания бесформенных каменных глыб, деревьев, каких-то строений. Метнулся огонь, мелькнул в чьей-то руке каменный нож...
- Девушка, вам плохо?
Прохожая — такая петербуржская старушка в шляпке, - трясла ее за плечо.
- Может, таблеточек... Или я к автомату сбегаю... Вот, милиционер идет, - скороговоркой предлагала старушка спасение. Ирина недоуменно посмотрела на нее — откуда такое чудо? - потом все же ответила:
- Со мной все в порядке.
Голос свой она узнала с трудом.
- Вы так стояли, - смешалась старушка, - я подумала, сердце...
- Сердце, - прошептала Ирина, - нет, все хорошо. Спасибо вам.
- Вы не огорчайтесь, - заговорщически прошептала добрая женщина, - мужчины они такие... Как бумеранг — чем точнее отправишь, тем вернее прилетит обратно.
Ирина не сразу поняла, а потом расхохоталась. Старушка весело улыбалась, думая, что несчастную девушку веселит ее остроумие. Ну, пусть.
Дождалась она дня через два. Отец неожиданно заявился к ним домой и попросил водки.
Водки мать в доме не держала, отыскался коньяк, который она по ложечке вливала в кофе, да иногда в крем для торта добавляла. Наливая пузатую рюмочку, мать не преминула подколоть:
- А что ж твоя Жизель тебя не поит?
- Гизелла в больнице! - глухо отозвался он, - ребенок...
Он разрыдался. Зрелище было жутковатое — Ирина привыкла, что отец всегда сильный и жесткий. Его слезы казались невероятными, как... Гроза посреди января, или новый год летом.
- Непонятно, с чего это... - бормотал отец, - вся беременность была прекрасна, и срок, врачи говорят, не очень опасный сейчас. А вот выкидыш... Мальчик был.
Мама поахала, хотя больше для вида. Не было ей особого дела до несчастного малыша, а к Гизелле, по понятным причинам, любви она не питала. Пожалела отца и Ирина — тоже для вида. В душе она ликовала.
Значит, ей не показалось. То, что она видела на мосту, было правдой. И — брат, да, угадала!
Потеряв ребенка, Гизелла долго приходила в норму, но так и не поправилась окончательно. Врачи объявили приговор. Надежды родить ребенка у нее больше не было.
Вскоре отец вновь сошелся с матерью, квартиру они разменяли, Гизелла со своими журналами и импрессионистами переехала в новостройку, сами они сумели поселиться в старой части города, а квартира на Васильевском досталась в полное владение студентки библиотечного факультета Ирины Вайс.
Будь она прежней Ирочкой, неожиданный подарок пришелся бы очень кстати, но квартира на Васильевском так и не узнала шумных компаний и веселых посиделок до утра. Ирина с головой погрузилась в учебу, решив непременно добиться красного диплома. В дела родителей не лезла и терпеливо ожидала, когда же вновь послышится зов.
Ждать пришлось несколько лет. До того дня, когда она вошла в свежеотремонтированный особнячок и заключила сделку.
10.

@темы: Черновики

17:31 

Принесите мне голову этого блондина!
7.
По первому снегу разразился скандал.
Библиограф Анютка взяла очередной больничный. Малышка подхватила в детском саду ветрянку. В сентябре она уже болела, потом и Анюта свалилась с высокой температурой, но наглоталась жаропонижающего и героически вышла на работу. Этот альтруизм ей никак не помог. Приняв больничный, Ирина Альбертовна задумчиво повертела его в руках и мягко сказала:
- Анна, я думаю, вам лучше написать по собственному желанию.
Она так и обратилась — полным именем и на «вы». Обычно такого обращения удостаивалась только Галина. Помертвевшая Анютка принялась оправдываться, уговаривать, извиняться, но директор покачала головой:
- Посудите сами: куда это годится? Третий больничный подряд.
- Свой больничный я не брала... То есть выходила! - воскликнула Анютка.
- Два — тоже чересчур. У нас достаточно напряженная работа, вы с ней не справляетесь. Для вас будет лучше поискать другое место. Кроме того, вы пропустили дежурство.
- Но я же не виновата!
- Если бы это было только один раз, я бы закрыла глаза. Но вы переносили его уже дважды. Причем, второй раз не будучи на больничном.
- Юлька приболела, просто мама с ней посидеть могла. Ирина Альбертовна, я отдежурю! - плакала Анютка. С тем же успехом она могла умолять каменную колонну.
- Ну как же вы отдежурите? У вас болезненный ребенок, вдруг с ней опять что-то случится? Анна, ребенок это хорошо, но главное, все же, работа.
Анютка сидела в читальном зале и ревела в голос, размазывая косметику.
- Галочка, что мне делать? Она хочет, чтоб я заявление написала! Куда я пойду?
- Пиши! - рявкнула Галина, - что ты здесь забыла? Пиши, раз хочет! Прямо сейчас садись и пиши!
- Куда я денусь? - всхлипывала библиограф, - кому я нужна?
- Да мало ли куда! Вон, на Советскую пойдешь, или на Марата. Там тоже концерты бывают. У Миры Львовны, вроде, ставки есть.
- Но у меня же ребе-онок! - тянула Анюта, - она болеет... Кто меня с больничными терпеть будет.
- Куда, блин, они денутся с подводной лодки! Ты же специалист, мать твою! Много таких даром работать найдется? Да и к черту бы работу эту — ты ж не Зойка, ты и без этого проживешь. Будешь фрилэнсером, и ребенок всегда под присмотром.
- Ты вон поболее меня всего умеешь, - хлюпала Анюта, - а тоже тут сидишь. Ну не могу я, Галь, не могу! Мне какая-то стабильность нужна. Редактура эта — то есть, то нет. Тут мало, но с гарантией... Больничные, опять же...
- Чего ты от меня хочешь? - устало вздохнула Галина.
- Поговори с ней! Ну ты же можешь! Ты же...
- Не могу. Не станет она меня слушать.
- Веру Сергеевну ты отстояла.
- Это весной было. Тогда могла. Сейчас уже нет.
- Но что-то ведь надо делать, - вмешалась молчавшая до сих пор Алиса.
Коллеги уставились на нее. Галина — с досадой, Анютка — с надеждой.
- Это ведь действительно черт-те что, - разволновалась Алиса, - с какой стати...
- Делать-то что? - прервала ее Галина.
- Ну... Например, положить ей на стол не одно заявление, а пачку. Всех не уволит.
- Ага. И подпишет Анькино, а остальные не станет, - махнула рукой Галина, - поверь, мы ее не первый год знаем. Такие акции на Ирину не действуют.
- И что дальше? Если работать никто не будет... Она разом всю библиотеку наберет?
- Али-иса! - протянула Галина, - ты именно напрашиваешься. Ну посмотри на эту реву! Вон, сидит, морда в пятнах. А она своей халтурой раза в два больше этого подаяния зарабатывает. Чего тогда от Зойки бестолковой ждать, или от Веры Сергеевны, пенсионерки. Они и не пикнут. Потому что, блин, работа!
- А чего ждать от тебя?
- Того, что я сейчас ей работу искать начну, - огрызнулась Галка, - и вот еще.
Она протянула Анютке заветный термос. Алиса села и написала заявление.
Когда она выходила из зала, коллеги сидели за компьютером и изучали вакансии. Она не стала ничего им говорить. Путь до кабинета директора показался невообразимо длинным., словно кто-то не хотел ее пускать, а может она и сама не горела желанием уйти. Мама, опять же, скандал устроит. Алиса была готова передумать, но мысленно прикрикнула на себя и заставила взяться за дверную ручку.
- Вы принесли заявление, Анна? - спросила Ирина Альбертовна, не поднимая головы от бумаг.
- Нет, это я.
- Аля? - удивилась Ирина Альбертовна, меняя очки для чтения на те, которыми пользовалась чтоб смотреть на сотрудниц не щурясь, - что-то случилось?
- Алиса, - поправила девушка, - но заявление я принесла.
Ирина Альбертовна вздохнула, опять переменила очки, пнимательно прочитала протянутый листок. Алиса только сейчас заметила, что слегка смяла его с краю, пока несла.
- Садись, - указала директор в кресло напротив. Алиса не шелохнулась и она повторила: - Садитесь.
- И чего ты этим добиваешься? - спросила директриса. Девушка пожала плечами.
- Я всего лишь написала по собственному.
- Ну, не будем лукавить. Ты Анюту пожалела. Считаешь, ее увольняют несправедливо.
- Но это действительно несправедливо, Ирина Альбертовна! - отозвалась Алиса.
- Это — жизнь. Я понимаю, тебе ее жалко. Как ты думаешь, она бы так поступила ради тебя? Или ради своей подруги Зои?
- Я не знаю. Я это не ради нее делаю.
- А ради кого же? - удивилась Ирина Альбертовна, - ты затем мне заявление и понесла, чтоб я устыдилась и ее увольнять не стала. Один за всех — все за одного, вполне по мушкетерски.
- Вовсе нет, - соврала Алиса, - я об этом даже не думала.
- Тогда к чему эта бумага?
- Просто... Мне не нравится все это, - неуклюже произнесла Алиса. Ирина Альбертовна рассмеялась.
- Великолепное объяснение!
Ирина Альбертовна снова повертела в руках заявление, разгладила листок, аккуратно, уголок к уголку, сложила его пополам. Загладила ногтем складку.
И разорвала — прямо по сгибу.
Алиса вспыхнула, но сумела сдержаться и только спросила:
- Зачем это вы? Я ведь еще написать смогу.
- А я смогу порвать.
- Ну рвите, - пожала плечами девчонка, - я на работу не выйду — и все. Почему вы меня так удерживаете?
- А куда ты пойдешь? Всего три месяца отработала — и скок! Такого работника никто не захочет держать.
Разговор шел по кругу, как цирковая лошадка. Алиса несколько раз говорила: просто хочу уйти, куда — неважно. Ирина Альбертовна словно бы не слышала. И когда вдруг прозвучало «Ну, хорошо», Алиса решила, что ослышалась.
- Ну, хорошо, - сказала Ирина Альбертовна, - давай договоримся так. Если в понедельник ты принесешь заявление снова, я его подписываю. Если нет, мы забудем об этом разговоре. Я даже не вспомню, сколько времени ты у меня отобрала.
Анюта уже ущла к себе, Галина расставляла книги под музыку. Зал был пустой — с утра заходил мальчишка, явно первый урок прогуливал, полистал подшивку журналов. Сейчас читателей не было. После двух набегут.
- Ну что, - спросила Галина, - каковы успехи?
Очень хотелось сказать грубость. Наорать. Выйдя из кабинета, она почувствовала себя оплеванной. Или ограбленной. Галка сказала бы «поимели без вазелина». Хамить она не стала, но бушевавшая внутри темная сила настойчиво требовала выхода. Алиса аккуратно сдвинула в сторону стул, с разбега запрыгнула на священный набоковский диван и раза три подпрыгнула.
С грохотом свалилась пачка книг. Галина даже поднимать их не стала — так и застыла на месте.
- Ты, это, мебель не развали... - протянула она, обретя дар речи.
- Набоков не развалил, - пожала плечами Алиса, - а я не толще.
- Бедная девочка, - вздохнула начальница, доставая заветный термос - выкладывай, что там с тобой делали.
Выслушав рассказ, она пожала плечами и грустно улыбнулась.
- Тебе же говорили.
- Она что, правда думает, что я отсюда не уйду? - воинственно произнесла Алиса.
- Не ушла ведь.
- Это только до понедельника! - пообещала девушка. Галина расхохоталась смехом мультяшных злодеев.
7.
В понедельник она не уволилась. К концу выходных температура поползла вверх и полторы недели Алиса провалялась дома, скошеная свирепым гриппом. Вернее, свиреп он был дня два. Потом было полегче, она даже сумела сделать несколько браслетов и горько пожалеть о потерянных днях.
Она закинула резюме на несколько сайтов, обновила галерею. Очень кстати прозвонилась девушка, желавшая купить комплект. Алиса, хоть еле с постели сползала, не стала откладывать встречу и попросила зайти вечером — специально, чтоб мама дома была. Проводив покупательницу, она продемонстрировала маме вырученые деньги и занялась подсчетами вслух — насколько выгоднее сидеть дома. На маму не подействовало.
Ночами снился город. Днем она переводила его на бумагу.
Ночами они с возлюбленным бродили, рука об руку, по улицам и переулкам мира снов. Утром она нехотя разлепляла ресницы и продолжала диалоги с Робертом. Да, теперь она знала его имя. Иногда получались стихи.
Болеть ей понравилось, выздоравливать — тоже. Она предвкушала, как напишет целую пачку заявлений и будет подавать их Ирине Альбертовне одно за другим — пусть рвет и выкидывает.
Но сны мешали наслаждаться предвкушением. Роберт почему-то не разделял ее радости, их свидания все чаще происходили в стенах библиотеки. Иногда дом был просто домом, иногда приходилось прятаться среди стеллажей в хранилище и шарахаться от шагов коллег. Но именно эти сны были самыми яркими.
- Если она уйдет, - сказал Роберт, - все кончится.
Дом отозвался сквозняком и скрипом дверей.
На втором этаже все еще горел свет. Ирина Альбертовна что-то писала — как всегда, от руки. Она не признавала даже пишущих машинок, а уж компьютеров — тем более. В читальном зале чертову машину поставили после долгой борьбы, когда уже было не отвертеться.
Работа была закончена, но уходить не хотелось. Иногда она подумывала, а не остаться ли на ночь? Диван в кабинете был вполне удобен, душевую недавно сделали, есть чайник и микроволновка. Встать можно раньше, чем придет уборщица, да и кому какое дело... Но всякий раз она подавляла соблазн — не из чувства приличия, просто не хотела нарушить границу отношений с особняком. И каждый день она послушно направлялась в крохотную неуютную квартирку на Васильевском, хотя домом своим уже давно считала эти стены.
Ирина Альбертовна заперла кабинет, но уходить не спешила. Она забрала сумку, пальто перекинула через руку, но направилась не к двери, а наверх, в читальный зал.
В ящике стола отыскались полуоплавленные свечи и спички. Подсвечники на рояле запылились — директор поморщилась и мысленно поставила галочку: поговорить с уборщицей, да и Галине на вид поставить.
Она играла Шумана. Почему-то отец его не выносил. Вернее, не выносил ее любви к этому композитору.
- Прекрати немедленно! - раздавался его голос. И следовала лекция о том, что Шуман — сумасшедший, и играть его — безумие. «Попомни мои слова! Немного — еще куда ни шло, но увлекаться не смей! Все, кто слишком увлекаются Шуманом, сходят с ума!». Ни одного примера он привести не мог, но верил в свою теорию страстно.
...Когда пришла боль, отец только плечами пожал: заниматься надо лучше. Она усердствовала до тех пор, пока пальцы совсем не перестали слушаться. Старенькая преподавательница ахнула, потащила ученицу к каким-то специалистам, но было поздно.
- Ирочка! Что ж вы молчали! - причитала она.
Она не сразу поняла, что мир рухнул. Все, к чему она готовилась и для чего жила, испарилось. Сперва Ира, сквозь слезы, сказала себе, что никогда не сыграет на лучших сценах. Потом пришлось признать, что мир музыки для нее закрыт насовсем.
Следом развалилась семья. Как-то вдруг оказалось, что жили они втроем ради великой цели. Когда стало ясно, что не придется ни отглаживать торопливо концертное платье, ни сидеть, волнуясь, в первом ряду зала Филармонии, ни встречать Ирину с гастролей, стало скучно. Разводы в то время были редкостью, родители разошлись тихо. Отец переехал к шустрой тридцатилетней брюнетке с вычурным именем Гизелла, сказав напоследок:
- Шуман твой, он тоже руки переиграл! А я тебе говорил!
Мама махнула на все рукой и зажила как придется.
Один за другим исчезали друзья. Нет, они приглашали ее на концерты, и на вечеринку, по случаю поступления в консерваторию, тоже позвали. Но жизнь распадалась на рукава, словно река, и они плыли к морю по широкой Неве, а ее неумолимо сносило в маленькую Смоленку.
Ей все еще хотелось быть рядом. Она устроилась в библиотеку Консерватории, разбирала ноты, воевала с бестолковыми студентами и чувствовала себя Золушкой, которую после великолепного бала пристроили мыть кастрюли на королевской кухне.
Ей почудился чей-то пристальный взгляд в затылок. Ирина Альбертовна прервала игру, оглянулась.
«Должно быть, нервы!» - позволила она себе небольшую слабость. Но играть расхотелось. Она погасила свечи, взяла в руки пальто, удивленно заметив, что позволила себе швырнуть его на тот самый диван... Не то чтобы она верила, что диван и впрямь принадлежал Набокову, но для нее были бесконечно важны символы и знаки, а диван сомнительного происхождения стал превосходным символом причастности кругу аристократов духа, избранных, миру, который так безжалостно отверг ее в юности.
- Это твои шутки? - громко сказала она в пустоту. Дом ответил шелестом страниц забытой на столе раскрытой брошюры и трепетом занавески.
Ей стало не по себе. Иногда особняк позволял себе подобные штучки с девочками, но с ней — почти никогда. Последний раз он взбунтовался, когда она распорядилась покрасить стену.
- Что тебе нужно? - снова вопросила она, глядя в лица резвящимся на потолке фавнам, - чего ты от меня хочешь?
Обычно она легко его понимала, но сейчас разобрать ответ не получилось. Неужели она разучилась понимать? Или...
Или он говорит не с ней?
Это было невозможно, невероятно, не... Кто мог бы еще отозваться особняку? Одно время она подозревала Галину, но, как оказалось, напрасно.
Да и не было никого в доме.
И тут она не услышала — почувствовала шаги. Кто-то шел по коридору, удаляясь от читального зала в сторону лестницы. Ирина Альбертовна замерла, шагнула в сторону телефонного аппарата, впервые в жизни пожалев, что так и не обзавелась мобильным телефоном. Но вместо того, чтоб позвонить, она так и стояла посреди читального зала и шептала:
- Прекрати! Прекрати!
Шагов слышно не было. Осмелев, директриса распахнула дверь и выглянула в коридор, едва освещенный жиденьким светом дежурной лампочки.
Никого, разумеется.
Ирина Альбертовна укоризненно обвела коридор взглядом, заперла читальный зал и направилась к выходу.
Она расслабилась. Позволила на несколько минут распустехе-Ире, бездарно растратившей дар, вернуться к жизни. К черту. Несостоявшейся консерваторке место среди призраков, которыми так и кишит этот город.
Сегодня он был совсем ненастоящим — полупрозрачным, словно нарисованным на стекле. Свет в городе появлялся лишь в середине дня, ненадолго, да и что это был за свет? - так, тусклое свечение за плотным слоем серых облаков. Ему не под силу было разогнать зимних призраков. Если дом решил с ней потягаться, то время он выбрал неудачное.
Особняк был порождением города, этой выдумки трехсотлетней давности, невесть какими силами устоявшей среди болот. О нет, Ирина Альбертовна любила Петербург! Как любят редкую книгу, камею, письмо, сохраненное в шкатулке. Но силу ей дала древняя тьма: леса, болота, камни. Забытые боги, которые давно уже превратились в демонов низшей мифологии, но все еще жаждут поклонения и жертв. И сейчас, во время долгих ночей, она была особенно сильна и готова принять любой вызов.
Старуха улыбнулась, подставляя лицо ветру и снегу и направилась к метро.
Роберт отошел от окна, прошелся, насвистывая, по читальному залу и уселся за рояль.
Ирина забыла убрать свечи. Юноша усмехнулся, представив, как будет завтра ехидничать Галина. Понажимал бездумно на клавиши. Рояль не отозвался — сил, чтобы войти в мир, еще не хватало.
...Про свечи Ирина Альбертовна вспомнила, когда ложилась спать. Она все равно приходила раньше девчонок, могла бы и утром убрать. Но почему-то эта забывчивость ее сильно разволновала, она заснула только после того, как накапала пустырника, да и потом то и дело просыпалась — то от дурного сна, то от того, что свет рыжего фонаря пробился сквозь штору, то от странной тоски, от которой не излечивает ни работа, ни продажа души, ни снотворное.

@темы: Черновики

17:27 

Принесите мне голову этого блондина!
4.
Он сдался, а потом попытался ей довериться. И это почти удалось, они сумели оказаться на одной волне — старый дом и женщина.
Она знала его тайные желания. Политика, скучные мероприятия с ликами вождей, все, без чего в те годы библиотекарю было не обойтись, лишь едва касалось его стен. Зато были поэтические вечера и концерты. Скрипка, рояль, дамы в шалях.
Он стал известен среди интеллигентной публики. Вечерами сюда любили приходить те, кто толпился в букинистических магазинах и занимался книгообменом. Порой зрители обменивались распечатками стихов, которых и через книгообмен было не найти. Тут это сходило с рук.
Ирина сумела разыскать книги из библиотеки прежних жильцов и даже выставить их в читальном зале — в старинном шкафу с табличкой «Из собрания ***ских». На многие тома облизывалась Публичная библиотека, но разговоры о передаче фонда быстро затихли и книги остались дома.
Она вернула его к жизни... Нет, вернуть не могла — повернуть колесо вспять было не под силу даже ей. Но приблизить его к тому, для чего дом был предназначен, сумела. За это он был благодарен.
И благодарил. И расплачивался.
В тот год, когда его расселили и отремонтировали, она была всего лишь библиотекарем. Повышение получила довольно быстро и в обход более опытной сотрудницы. Меньше чем за год из «Ирочки» превратилась в Ирину Альбертовну, именно ее упоминали в библиотечных журналах и в газетах, когда писали об особняке. Постепенно, стала единственной. Все, кто пытался с ней тягаться, либо увольнялись, либо оставляли эту затею, выцветали, сливались с фоном и постепенно растворялись в книжной пыли.
Не все уходили безропотно. Каталогизатор как-то разразилась язвительным письмом в городскую газету. Письмо напечатали под заголовком «И косы, и тучки, и век золотой». Но в следующем же номере появился злой фельетон, в котором высмеивали скучных обывателей, не ценящих поэзию и музыку, возмущались тем, что работают подобные филистеры не где нибудь, а в библиотеках — очагах культуры, а заодно попеняли за издевательство над Блоком, хотя заголовок для письма придумали в редакции. У каталогизаторши вскоре обнаружилась страшная аллергия на книжную пыль и с библиотечным делом пришлось распрощаться навсегда.
Дольше всех продержалась директор. Ирине ничего не стоило спихнуть ее с места, но она позволила старушке с почетом уйти на пенсию, произнесла прочувственную речь на прощальном банкете и преподнесла огромный букет.
На следующий день она заняла директорский кабинет и с тех пор правила в открытую.
Замуж Ирина Альбертовна так и не вышла. Внимательные сотрудники — Галина, например, - замечали иногда, что кольцо от связки ключей она машинально надевает на безымянный палец правой руки, но мало ли у кого какие привычки?
Она мало менялась, не столько старея, сколько желтея и выгорая, подобно картинке в старой книге. Волосы, всегда забраные в пучок, белели, руки становились более костистыми, заострялись черты лица и высыхала кожа, но облик оставался тем же. Неизменными были и заведеные в библиотеке порядки. Один за другим умирали генсеки, страна рассыпалась на куски, городу вернули родное имя, обесценивались деньги и идеалы, но одно оставалось: вечера в особняке, приглушенный свет, звуки рояля и дама в темном платье с белым воротничком.
Сколько еще продлится царствие Ирины Альбертовны, никто загадывать не решался. Здоровье у нее было железное, усталости она не знала. Праздновать юбилей — сорок лет в библиотеке — отказалась: разве ж это дата? Вот пятьдесят — золото, тогда и погуляем.
Галина уверяла, что при этих словах Ирина Альбертовна опять покрутила на безымянном пальце кольцо с ключами от особняка.
5.
Столы из читального зала вынесли, стулья расставили в несколько рядов. Верхний свет погасили, но оставили боковые бра. Под одним из них устроилась Алиса с блокнотом. Читать во время пения, или закрывать уши плеером, она сочла невежливым. А порисовать можно.
Дамы в длинных — в пол — платьях обменивались с Ириной Альбертовной ритуальным клевком в щеку, мужчины прикладывались к ручке — склонились только двое, или трое, остальные тянули руку к губам, но хозяйка милостиво улыбалась и тем и другим.
Алиса чувствовала себя то ли малолетней воспитанницей, которой позволили немного посидеть со взрослыми, то ли бедной родственницей. Поприветствовав Ирину Альбертовну, некоторые изволили обратить внимание и на молоденькую дежурную. «Новенькая! После института? Ну, успехов, молодая смена!». Тут было впору ощутить себя даже не воспитанницей, а мартышкой в вольере.
Зажгли свечи. Нарядно забальзамированная старушка поприветствовала «дорогих друзей», не забыла поблагодарить Ирину Альбертовну «и это замечательное здание». Алиса приготовилась скучать, но первый же певец ей понравился. Он был еще совсем молод, немного смущался, но голос у парня был — чистое серебро.
Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно и светло,
Я поцелуями покрою
Уста и очи и чело,
- выводил певец. И едва отзвучало «Не уходи, не уходи!», - дама в алом платье резко поднялась и заговорила чуть хрипловатым голосом:
Дым от костра струею сизой
Струится в сумрак, в сумрак дня.
Лишь бархат алый алой ризой,
Лишь свет зари - покрыл меня.

Всё, всё обман, седым туманом
Ползет печаль угрюмых мест.
И ель крестом, крестом багряным
Кладет на даль воздушный крест... (1)

Блоковские стихи сменились романсом, потом опять вернулись к Блоку. Алиса и не заметила, как действо ее захватило. Не зря, похоже, здесь собирались уже сорок лет.
...Он не ошибся. Девочка прониклась, сидела завороженная и даже думать забыла про то, чтоб заняться своим делом.
Эти вечера возвращали те дни, когда он был юн, город не менял имена, а поэты, чьи стихи читали гости Ирины, были живы. О да, у нее это получалось. И все же чего-то не хватало — то ли гости были чересчур экзальтированы, то ли свечи пахли слишком назойливо, то ли просто не умела она уловить ту, главную ноту, без которой песня не сложится.
Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран -
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман! (2)
- читала беловолосая женщина, укутанная в синий бархат, и он понимал: вот чего ему хочется. Пылинки с карманного ножа. Но этого Ирина дать ему не могла — только вековую пыль на книжных томах.
Обычно она сама выбирала сотрудников, но иногда дом требовал тех, кто нравился ему. Так появилась в библиотеке Галина — райская птица среди воробьев. Казалось, именно она поможет найти заветную пылинку, и надежды вроде оправдались, когда она привела свою подругу-художницу и та расписала стену на первом этаже. Но потом Галина рассорилась с директрисой и окно в дальние страны исчезло под слоем штукатурки.
Длиннокосую девушку с нерусским именем дом приметил еще во время практики. Она с подругами пела под гитару песни про рыцарей и пиратов, читала книги о приключениях и фотографировалась на фоне сказочной стены. И когда случайность привела ее к его порогу, приманил и поймал.
Ирина Альбертовна ничего не заподозрила — Алиса ей понравилась: вежливая, неяркая, книжная девочка. Таких было удобно брать на работу, первый год они горели, охотно хватались за любые поручения, потом потихоньку увядали. Правда, в Алисе оказался стерженек, сломать который было не так-то просто. Следовало приглядеться и подумать: стоит ли возиться с неподатливым материалом, или можно будет приспособить ее для своих целей.
Дом наблюдал и усмехался устами фавнов и танцовщиц, глядящих вниз с лепного потолка. Ирина была уверена, что сделала выбор сама! На деле же Алиса была его добычей, и отпускать ее он не собирался.
В перерыве подали чай, Алиса помогла ведущей разлить его по пластиковым стаканчикам и разложила на блюдах пирожки и крекеры. Пришлось поддержать беседу. Это было несложно, в основном говорила старушка — о том, какой замечательный человек Ирина Альбертовна, как повезло Алисе, о следующем вечере: «Вы обязательно оставайтесь! Неважно, что не вы дежурная! Вы ведь любите Ахматову!»
Ахматову Алиса не любила, но спорить не хотелось, поэтому она пробормотала извинения и пошла наливать воду в чайник для следующей порции. Затем стащила два пирожка и вернулась в кресло, пока никто не занял.
Минуты через две рядом вырос господин лет тридцати, с жиденькой бородкой, и проворковал:
- Почему вы в одиночестве?
Не дожидаясь ответа, он опустился рядом, прямо на священный набоковский диван и протянул руку к алисиному блокноту:
- Можно взглянуть?
– Мне бы не хотелось! - она захлопнула блокнот, но жидкобородый не унимался.
- Вы такая скрытная! Мы могли бы познакомиться. Вы здесь работаете?
Его волосы почти коснулись ее щеки, Алиса поморщилась. Голову господин, похоже, мыл нечасто.
- Стихи пишете, наверное! - промурлыкал он. Голос у него был какой-то липкий.
- Извините, - сказала Алиса, - на этом диване у нас сидеть не принято.
- Прекрасный диван, - удивился господин, - почему же нельзя?
- Это мемориальный диван. По документам он из дома Набокова.
- Вы хотите сказать, что это диван Набокова? - расхохотался гость, - потому на нем нельзя сидеть? А можно... - он проглотил скабрезность и торжественно пообещал: - Ну, если он войдет, я встану!
И опять захихикал, словно сам придумал бородатую остроту. Но вдруг смех оборвался — господин встретился взглядом с Ириной Альбертовной.
- Дежурная совершенно права, - бесцветно проговорила хозяйка, - на этот диван садится не принято.
- Хорошо-хорошо, - забормотал осквернитель святынь. Он послушно поднялся, но стоило ей отвернуться, издал короткий смешок и подмигнул Алисе, приглашая и ее посмеяться.
- Сейчас будет «Король на площади», - пообещал он, - а потом мы поговорим еще. Надеюсь прочитать ваши стихи!
Он играл Шута и был в этой роли вполне уместен, но Алиса чувствовала себя так, словно наелась тухлятины. Слушать стихи не хотелось. И не верилось, что тот город у моря действительно плох... Это всего лишь эпизод, страшный сон, а на самом деле там хорошо. Море теплое, на улицах торгуют фруктами и свежевыпечеными пирогами, чайки носятся над черепичными крышами.
Она унеслась мыслями в далекий город у моря — не блоковский, а тот, что прятался под краской на первом этаже. Он же часто появлялся в ее стихах и рисунках — дому надо было только подтолкнуть, и Алиса охотно отправилась в путешествие. Сквозь кроличью нору, сквозь зеркало, сквозь стены.
Она продолжала машинально рисовать, и с сожалением отложила блокнот, когда прозвучали последние строки. Были апплодисменты, поздравления, восторги. Мужчины помогли расставить столы и стулья. Наконец, стали расходиться. К тому времени Алиса хотела одного — добраться до дома, поесть и завалиться спать.
Жидкобородый, похоже, был настроен решительно. Он уже выразил желание проводить очаровательную девушку до дома, Алиса отмахнулась, и с досадой думала, что без скандала не обойтись. Ему захотелось курить, он пообещал ждать у двери. Можно было попробовать выйти черным ходом, через двор. А там, вроде, парадная проходная. До метро придется крюк сделать, ну ничего...
Не подозревая о ее коварных планах, самоуверенный кавалер шагнул на лестницу.
И оказался на вершине ледяной горы. Ступеньки сгладились, превратились в холодное зеркало, он качнулся, успел в нем увидеть свою перекошеную физиономию и полетел вниз, в мерзкую снежную кашу. Жидкобородый зажмурился и с грохотом рухнул на лестничную площадку, под ноги витражных красавцев со спутником. Чуть-чуть головой стекло не выбил.
Нарядная испуганно крикнула: «Эдик!». Снизу прибежали еще две тетки и захлопотали. Ирина Альбертовна — уже в пальто и шапочке, - тоже подошла.
Шею Эдик не свернул. Он здорово приложился коленом и расквасил нос. Одна из женщин, как оказалось, была с машиной, она предложила довезти незадачливого Эдика до дома. Он согласился — провожать девушку с больной ногой было слишком серьезным подвигом. Да и мало радости охмурять красотку, которая видела столь позорное падение.
Из-за возни пришлось задержаться еще минут на двадцать, но все устроилось хорошо — с одним из гостей, как оказалось, Алиса жила в одном квартале, он-то и предложил довезти ее до дома. Алиса взбодрилась и даже почитала немного перед сном. И только когда голова коснулась подушки, вспомнила, наконец, что же ее беспокоило всю дорогу домой, и во время ужина тоже царапало.
Когда Эдик навернулся, Ирина Альбертовна смотрела не на него, не на суетящихся дам, она просто уставилась в стенку. В застекленную картинку на стене — так вернее. Лицо директрисы отразилось в стекле.
Умение читать по губам они с подружками тренировали еще в школе — очень удобно для подсказок. И теперь Алиса готова была прозакладывать все феньки, готовые к продаже, что точно разобрала слова начальницы.
Ирина Альбертовна прошептала в стену: «Но я же не просила!».
6.
Дни тянулись похожие один на другой. Наконец, затопили. Обещали повысить зарплату — надули. Концерты исправно проходили каждый месяц, Ахматову Алиса пропустила, на Гумилева осталась охотно.
Галина сморщилась как от касторки.
- Дежурному хоть отгул дают, а тебе что?
- Хочешь, я за тебя отдежурю, - мирно предложила Алиса. Галка замотала головой:
- Вот еше! Мне лишний выходной в зимние праздники не помешает.
Прошла неделя французского чтения. После долгих споров, провели Хэллоуин. Дети были в восторге. Сценарий праздника писали они с Галиной, потом Алиса рисовала картинки с привидениями и вырезала из бумаги оранжевые тыквы.
Мама завела новую песню. Теперь она чуть ли не каждую неделю принималась вопрошать — когда же Алиса выйдет замуж?
- Книги, работа, поделки, - ворчала она, - жить когда будешь? Ты бы хоть погуляла, познакомилась с кем...
- Когда я знакомилась, тебе не нравилось, - огрызалась дочь. Мама только фыркала:
- Ну да, ты уж выбирала так выбрала! Найди надежного парня, в конце концов. Вон, у Марины Сергеевны дочка...
Муж дочки Марины Сергеевны походил на Эдика — разве что поплешивее, - и надежным его Алиса не назвала бы даже в состоянии умопомрачения, но в одном мама была права. Знакомств не получалось. Как отрезало.
Она встречалсь с друзьями, ходила иногда на концерты, или в гости. Радовалась приятелям. И наслаждалась одиночеством. Весть о женитьбе того, кто разбил ей сердце в мае, встретила легко, а когда оказалось, что слухи не подтвердились, тоже не разволновалась.
Мама встревожилась бы сильнее, если бы ей пришло в голову, что симпатичные картинки, которые рисует дочь, и увели ее прочь от любовных страданий и романтических встреч. Алиса давно научилась держать рот на замке. Но ее саму это беспокоило.
Все началось с того самого блоковского вечера. Она бездумно водила карандашом по бумаге, набрасывала очертания улиц, крыши, шпили, вывески с кренделями, или ножницами. Как возникло из сплетения линий это лицо, Алиса не очень понимала. Но в ту же ночь он ей приснился и с тех пор она не знала покоя.
Иногда сновидения уносили их в волшебный город у моря, иногда обходилось без декораций, а чаще всего они виделись в библиотеке. В какие-то ночи она была участницей настоящих приключенческих боевиков, в другой раз могла вспомнить только мимолетное впечатление: голос, улыбка, рука на плече. И любовь. В этом она не сомневалась.
Ну что может быть глупее влюбленности в вымышленного героя? Алиса и сама смеялась, и пыталась вытрясти дурь из головы. Раза два принимала приглашение сходить в кафе, но радости ей эти походы не приносили, казалось, она обманывает возлюбленного из снов. И она оставила попытки «жить реальной жизнью», как говорила мама, махнула на все рукой, и смирилась с тем, что влюблена в вымысел — как в школьные годы, когда она влюблялась то в Асканио, то в Мориса Мустангера.
Дом мог бы ей объяснить, в чем дело, но пока она еще не понимала его речь, и оставалось только молча наблюдать, а еще проникать в ее сны.
Все хотели бы, хоть раз, изменить судьбу. Скучающий клерк идет в кино, или смотрит дома фантастический сериал, желая вжиться в образ крутого героя, спасающего мир, или, хотя бы, ближайших родственников. Мирная домохозяйка читает роман о роковой красавице и представляет себя такой же — ну, разве что, немного красивее. Школьник листает Стивенсона и мечтает уйти в пираты. Дом, побывавший на своем веку и аристократом среди домов, и полуразрушенным обиталищем людей, делящих квартиру с десятком чужих семей, и казенным зданием, наполненным книгами, порой мечтал о приключениях.
Он представлял себя таверной контрабандистов, летучим кораблем, фургончиком бродячих циркачей, или дворцом эльфийского короля. В его стенах случались самые невероятные истории, навеянные тем, что он впитал из книг, ему доверенных. Пожалуй, фантазии особняка могли бы позавидовать многие люди. К несчастью, он, как и все дома, мог быть не более чем декорацией, и самое интересное всегда случалось за его порогом.
В одну из лунных ночей, когда ночное светило, как встарь, рисовало златые окна на его лаковом полу, он придумал себе обитателя.
Лихой весельчак, бретер, красавец, он мог бы стать героем любой из фантазий, но предпочел
жить в своей истории — и дом ему охотно подчинился. Они поселились в городе у моря, где улицы были не прямы, как здесь, а сплетались в причудливый лабиринт. Тут крыли крыши черепицей, по утрам людей будили крики чаек и запах свежевыпеченого хлеба, торговцы были приветливы, море выплескивало на берег кусочки янтаря. В детстве житель дома любил собирать солнечные камни.
Здесь, по эту сторону, он появлялся лишь изредка, лунными ночами. Порой библиотекари, которые задерживались допоздна, слышали шаги на другом этаже. Или книги падали с полок — он не всегда был аккуратен. Всерьез эти истории не воспринимали, но слухи о привидениях поддерживали и охотно пугали новичков.
Единственной, кто ничуть не верил в призраков, бьла Ирина Альбертовна. Жилец при ней не появлялся, ей ничего не стоило бы развеять фантом, с той же легкостью, с какой она приказала замазать улицу их города. Этого дом не мог допустить. Мальчишка был его секретным оружием, и, одновременно, его нежданным ребенком, самым дорогим сущестовм, отнять которое не могли ни революционеры, выкинувшие из него первых жильцов, ни стукачи, выживавшие из комнат соседей, ни сама госпожа директор, которая, по правде, могла сделать с домом все, что ей было угодно.

@темы: Черновики

17:20 

Принесите мне голову этого блондина!
Ольга Мареичева
Диван Набокова
(День библиотекаря)
1.
Еще триста лет тому назад здесь были леса и болота. В древности какие-то племена совершали на этом месте свои кровавые обряды – страшные и однообразные. В другие дни они ловили рыбу, охотились, растили урожаи на скудной почве, то ссорились с соседями, то играли свадьбы по своим забытым ныне законам. Словом, жили. Зимой – темнота почти весь день, зато летом солнце поздно заходит, ночи светлые, красота! Кто-то родился, кто-то умер. И так год за годом, без перемен.
Приходил как-то человек с юга, все удивлялся тому, как в здешних краях люди в бане моются
Затем в дельте построили город.
Трехэтажный особняк с неведомым зверьем над входом и тянущимися по всему фасаду гирляндами поникших ирисов и лилий вырос здесь только на исходе второго столетия жизни города. Несколько лет он блистал, жил той жизнью, для которой был предназначен, а потом настали нехорошие суетные времена, из дома исчезли хозяева, появились какие-то незнакомые люди. Застучало, загрохотало, комнаты перегораживали по живому, нарядную лестницу заколотили, витражному ангелу отбили полтела. На каждом этаже поселилось несколько семей, загудели примуса, запахло вперемешку супом, ваксой, водкой, одеколоном. Жильцы менялись — рождались дети, люди сходились и расходились, играли свадьбы и похороны, умирали. Дом ветшал, старая мебель и паркет исчезали в печках в страшные голодные годы, стены покрывались слоями тусклой зеленой краски, остатки лепнины покрывала копоть. Так прошло полвека.
И вновь застучало и загремело, но теперь уже сносили перегородки, расчищали росписи и потолки. Ангела при ремонте разбили окончательно, на радость ребятишкам из соседних дворов, растащившим цветные стеклышки. Реставратор сокрушался, но бодрая дама в темно-синем костюме, похожая на ожившую афишную тумбу весело сказала, что это к лучшему: религиозные символы тут неуместны. Вместо ангела лестницу украсили юноша и девушка в светлых одеждах, поднимавшие к небесам модель рогатого спутника. Снизу вверх на них восхищенно взирали дети в пионерских галстуках, держащие в руках стопки книг. Реставратор только рукой махнул.
Дом понемногу ожил, посветлел, задышал. И хотя в освобожденных комнатах громоздили стеллажи, а в красивом зале на втором этаже расставляли столы и каталожные кубы, перемены были радостными. С жильцами дом расстался без сожаления, да и они по нему не тосковали.
Наконец, привезли книги. А следом за ними в дом вошла строгая худощавая женщина в темно-зеленом платье с кремовым воротничком.
Судя по всему, она была еще молода. Люди, которые пришли с нею вместе, думали именно так. Иначе, почему они называли ее просто по имени, а с почтением обращались к другой — пожилой и добродушной. Но дом понял все.
По комнатам прошелестел еле слышный сквозняк вздоха: колыхнулись занавески на окнах, повис на одной кнопке наспех прикрепленный к двери плакат. Лица лепных существ застывали, погружаясь в полусон-полугрезу. Женщина вошла в зал, окинула его хозяйским взором, улыбнулась холодной рассеянной улыбкой и прошествовала к рабочему месту.
Дом сдался.
А она устроилась на стуле поудобнее, открыла клеенчатую тетрадь с заголовком «План мероприятий» и воцарилась.

2.
Бестолковое лето закончилось слезами, скандалами и долгими бессонными ночами, посвященными то беседам по аське, то перечитыванию Дюма и Сабатини, то кропанию трагических стихов и рассказов. Дело пошло неожиданно хорошо, кое-что Алиса решилась показать людям, а за одну сказку даже получила первый приз в сетевом конкурсе. Денег дали немного, но все равно было приятно. К тридцатому августа она почувствовала себя исцеленной.
Мама ее оптимизма не разделяла.
- Ну что, лето красное пропела? - завела она шарманку, - Алиса со вздохом отложила почти доделанный браслет и повернулась к ней:
- Видишь же: работаю.
В ответ последовала лекция о том, что фенечки плести — не работа вовсе, для того ли она, дочь бестолковая, диплом получала, и вообще, хватит на шее у родителей сидеть. Минут десять Алиса крепилась, стараясь не сорваться, но потом ее все же понесло. Работа пошла насмарку, полвечера они орали друг на друга, потом дулись. Наконец, мама пришла мириться, а дочь, в порыве раскаяния, согласилась «пойти хотя бы глянуть, что за работу предлагает Марина Сергеевна, вдруг понравится».
Наутро Алиса, одетая в белую блузку и строгую темную юбку, вытащенную мамой из недр шкафа («хоть на собеседование можешь прийти в приличном виде? Ты еще свои средневековые хламиды нацепи!») сидела напротив томной девы и выслушивала долгую лекцию о том, какая серьезная и ответственная работа ей предстоит. Диплом Университета культуры дева осторожно отложила в сторону, снисходительно пояснив, что тут не библиотека, и «сидеть, книжки читать, не получится».
Алиса пересчитала карандаши и ручки, торчащие из стаканчика. Мысленно пририсовала деве слоновьи уши и хобот. Стерла и нарисовала коровьи рога — они волоокой вещательнице подошли больше. Соскучившись, принялась разглядывать серьги в ушах собеседницы.
- Есть какие-нибудь вопросы? - окончила дева повествование именно в тот миг, когда Алиса уже собиралась предложить ей сделать сережки на заказ. Вопрос был один — его Алиса и задала.
- А какая зарплата?
Дева опять разразилась долгой речью, из которой следовало, что фирма ценит трудолюбие и прилежание, что им необходимы творческие и активные люди, которые получат достойное вознаграждение. После нескольких пинков, она все же назвала сумму («вы должны понять, что это только начальная зарплата, если вы постараетесь, то получите солидные премиальные»). Оставалось только расхохотаться. Этого Алиса делать не стала, но и про сережки говорить передумала. Решила, что собеседница того недостойна.
- Анкетку заполните, - томная протянула ей лист бумаги. Сразу после имени, фамилии и даты рождения нужно было ответить, какую роль соискатель желал бы сыграть в кино и с каким животным он себя ассоциирует.
Алиса вписала печатными буквами: «ТЕРМИНАТАР» и «КРАКАДИЛ», вежливо попрощалась и закрыла за собой дверь.
Стоял чудесный день, солнце уже не пекло, но ласково пригревало, играло на вымытых стеклах дома напротив, рассыпалось золотом на речных волнах. Орали чайки. Теплый ветер трепал челку. Желтеющие листья в кроне старого дерева казались не приветом грядущих холодов, а недоразумением. Плеснул веселый маляр желтой краски.
Она купила мороженое и красный шарик, рвущийся в небо. Настроение было чудесное, хотя умом Алиса понимала, что радоваться нечему. Скандал неминуем — Марина Сергеевна не преминет поахать и поругать нынешнюю молодежь. Мама тоже поахает в телефонную трубку, а потом устроит сцену. Ничего не делаешь, картиночки малюешь, ерунду какую-то пишешь, фенечки плетешь...
Это было несправедливо, хотя бы потому что украшения Алиса делала на продажу и расходились они хорошо. К сожалению, на то, чтоб снимать жилье, денег не хватало.
Мороженое кончилось. С сожалением скомкав обертку, Алиса заозиралась в поисках урны и тут ее что-то словно толкнуло.
Бесцельные блуждания вывели девушку прямиком к библиотеке, в которой несколько месяцев назад она проходила практику вместе с Юлькой Лебедевой и Ксанкой Суховой. Было весело, хотя заведующая читальным залом иногда и заламывала бровь: «Ой, девочки! Не путайте туризм с эмиграцией!».
Что на нее нашло, она не поняла. Потом рассказывала, что не иначе, как помрачение ума. Не хотелось скандала с мамой, а тут как раз попалась на глаза наклеенная на окно бумажка с надписью «Требуется».
Но она и не сумела бы ничего поделать. Это было похоже на зов, на песенку дудочки крысолова. Причудливая тварь над входом в особняк могла бы оскалиться, зарычать, не пустить — но время ослепило ее, покрыло трещинами и забило чуткие когда-то ноздри уличной пылью. Да и не все ли равно, в конце концов.
В окне второго этажа дрогнула занавеска, но смотрел ли кто на улицу, или это просто ветерок ворвался в душный кабинет, Алиса не знала. А скорее всего, и не заметила движения. Найдя, наконец, урну, девушка выбросила упаковку от мороженого и теперь старательно оттирала носовым платком липкие губы и пальцы. Шарик она привязала к запястью, но ненадежно — на середине улицы он вдруг рванулся в синеву, поймать его Алиса не успела.
Она притопнула от досады, вздохнула и толкнула дверь особняка, все еще думая, что решает сама.
3.
Теплые дни закончились резко, словно бы братья-месяцы перепутали, когда чья очередь, и сперва вышел вместо золотого Сентября теплый Июль, а затем примчался мокрый Ноябрь, не выждав срока. Топить, тем не менее, не собирались.
Алиса перелезла из осенней куртки в длинный вязаный жакет, который специально притащила на работу и первым делом включила чайник. Кипятили его постоянно, хотя директор неодобрительно поджимала губы: «Коллеги! Здесь все же библиотека, а не чайный домик! Есть обеденный перерыв, а в другое время извольте работать! - «Так точно, Ирина Альбертовна! - козыряла в ответ Галина, заведующая читальным залом, - мы обязательно сдохнем во внерабочее время!» - и шла заваривать чай.
Ирина Альбертовна, казалось, от холода не страдала. Она, как всегда, ходила в строгих темных платьях, если и накидывала на плечи шаль, то не для тепла — кружевную, тонкую. Радиатор в кабинете включала, но нечасто.
Она приходила на работу раньше всех и оставалась дотемна. Иногда Алисе казалось, что директорша не уходит никогда и ночами бродит по коридорам, словно привидение.
Часть практики Алиса отработала на младшем абонементе. С первого дня ее пленила роспись на стене — узкая улочка сказочного города сбегает к морю, горожане толпятся возле бочки, сонная красотка смотрит из окна, старательно не замечая франта в треуголке. В небе носятся чайки, а вдали, в просвете между домами, видны мачты корабля. В сентябре она увидела лишь гладкую стену.
Ирина Альбертовна даже снизошла до объяснений. Подняла бровь и снисходительно процедила:
- Алечка, в памятнике культуры самодеятельность неуместна.
Памятник она восстанавливала самозабвенно. Узнала, что в каком-то доме творчества — то ли художников, то ли композиторов, - сохранились часы, стоявшие в доме до революции и добилась, чтоб их передали библиотеке. Заменила простые светильники на изящные бра под старину. В читальном издавна раз в месяц проводили вечера романсов — дореволюционные владельцы делали то же самое. Особой гордостью директорши был массивный диван, обитый темно-вишневым бархатом. Он стоял в углу читального зала, прямо под часами. Садиться на него категорически воспрещалось, поскольку — по уверению директрисы — он происходил из дома Набокова. Устроившись на работу, Алиса услышала эту легенду прямиком из ее уст. Правда, сидевшая тут же Галина непочтительно рассмеялась.
- Набоков, Ирина Альбертовна, - сказала она, - был человеком тонкого вкуса, и на этот кошмар смотреть бы не смог без страха.
Директриса сухо упомянула документы, которые позволяют полагать, что права все же она, и перевела разговор на книговыдачу.
Галина была полной противоположностью Ирине Альбертовне. В мире вишневых диванов и старинных часов она смотрелась так же нелепо, как героиня футуристического боевика в романе Джейн Остен. Особенно, когда, с наступлением пасмурных дней, она выкрасила волосы в ярко-алый, и ее голова пламенела на фоне светло- зеленых стен, словно тропический цветок. Ирина Альбертовна споткнулась на пороге, но промолчала.
Алиса не уставала удивляться — как эти две друг друга терпят? Особенно поражала ее Галина. Директриса, похоже, прощала все фортели за знание трех языков, умение обращаться с компьютером и какие-то знакомства, позволявшие устраивать достойные праздники. На кой черт эта работа нужна была Галине, понять было труднее. На прямой вопрос она только плечами пожала:
- Ты же тут тоже работаешь. Зачем-то.
Алиса и сама не понимала, зачем. Мама, узнав, что дочь устроена на работу «как все нормальные люди» - с трудовой книжкой, стажем и начислением пенсии, успокоилась и перестала цепляться по пустякам. Правда, ласковое отношение директрисы быстро сменилось прохладным равнодушием. Алиса подозревала, что расположила к себе Ирину Альбертовну белой блузочкой и приличным — по маминым представлениям — видом. Когда она перелезла в джинсы, любовь прошла. В день зарплаты, глядя на квиток с цифрами, Алиса представила, сколько могла бы за рабочее время сделать украшений, и совсем погрустнела.
Делиться переживаниями с мамой было бесполезно — та либо принималась пилить: предлагали тебе нормальную работу, а ты без выпендрежа никак не можешь, либо принималась мечтать об аспирантуре. Почему бы и вправду не написать диссертацию? Вот у Марины Сергеевны дочка пишет. Алиса утешала себя тем, что если станет совсем невмоготу, уволиться всегда можно, а еще доступом к редким книгам, любовно собранным Ириной Альбертовной, и возможностью вылезти в интернет. Времени на сеть и чтение, честно говоря, почти не оставалось.
Ей крупно повезло, что в тот день, когда она упустила шарик и вошла в особняк, в кабинет Ирины Альбертовны ворвалась еще не красноголовая Галина. Она сразу узнала бывшую практикантку и тут же заявила, что ей необходим второй человек в читальном зале. Алиса больше склонялась к младшему абонементу, но противостоять натиску не смогла и теперь была тому очень рада. Именно благодаря Галине этот месяц был не так уж и плох.
Красноголовая пришла, когда чайник только закипел и Алиса уже бросила в чашку пакетик. Наморщила нос:
- Как ты можешь это пить?
Это фруктовый, - виновато протянула девушка, - черный и я не могу.
Вылей, - скомандовала начальница, - хочешь греться — на вот.
Она достала из рюкзачка небольшой серебристый термос. Алиса и раньше его видела и всегда подозревала, что в нем не чай. Но угостила Галина ее впервые.
В ноздри ударил божественный запах глинтвейна.
- Не рано ли с утра?
Начальница только рукой махнула.
- Самое время. Без этого сегодня не выживешь. Концерт, будь он неладен. Все как ошпаренные бегать будут. Пей!
Беготня началась через полчаса, когда они обе уже сидели на рабочих местах и разгребали формуляры, под приглушенное пение Пеллетье. В коридоре послышался чеканный шаг, затем — перестук каблучков и жалобный голос Зои — девушки с младшего абонемента — протянул:
- Ирина Альбертовна, ну я не могу сегодня!
- Ты знаешь расписание, - ответила директор, - Зоя, когда я брала тебя на работу, мы обо всем договорились, разве нет?
- Но это же после работы, - Зоя чуть не плакала. Ирина Альбертовна была неумолима.
- Дело прежде всего. Если тебя это не устраивает, ищи другую работу.
Директорские каблуки прогрохотали прочь, а Зоя через мгновение вбежала в читальный зал и кинулась к Галине:
- Галочка, солнышко, не можешь выручить?
- Не проси, Зой! - вскинула та руки, - никак не могу. Хоть бы заранее знать.
- Да я и сама заранее не знала, - всхлипнула Зоя, присаживаясь на край стула, - Нина заболела. Она должна была дежурить, я — следующая. А Ирина Альбертовна меня подвинула.
Галина только сочувственно вздохнула. У Зои вроде бы начала налаживаться личная жизнь. Сегодня жених — даже не «молодой человек», дело, кажется, было серьезно, - возвращался откуда-то из командировки, они уже договорились, что проведут вечер вместе. А тут такое...
- Она говорит: пусть сюда придет, послушает. В гробу он эти романсы видел! Мы в китайский ресторан идти хотели! Главное, она же сама остается всегда. Ну что ей стоит дверь самой закрыть? Нет, дежурный нужен!
Зоя не выдержала и разрыдалась в голос. Стул под ней заходил ходуном — девушка она была крупная.
- Зойка... Зайка, - пыталась ее утихомирить Галина. Проще было бы заткнуть Ниагару, - успокойся, одиннадцать уже, сейчас читатели придут.
Ну что мне делать? - ревела Зоя, - тебе хорошо, ты устроишься, если что. А я куда пойду, если она меня уволит?
- Анюта тоже не может?
Зоя затрясла темными кудряшками.
- Не может. Врач у них какой-то, то ли у нее, то ли у ребенка.
Может, я тогда? - подала голос Алиса.
Зоя замолкла. Галина пожала плечами.
- А разрешат? У нас, вообще-то, только после испытательного срока дежурство.
- Спросить-то можно!
- Пойдем, спросим! - ухватила ее Зоя за руку, - может, разрешит? Аля, спасибо, ты меня так выручила, так выручила!
- Ты сначала у начальства утряси, потом благодари, - бросила Галина. Почему-то ей рвение коллеги очень не понравилось.
Алисе и самой не слишком хотелось оставаться в библиотеке допоздна, но Зою было жалко. Она так ждала этого дня. Свитер надела новый, бусами расшитый, волосы завила.
Смущал только галин взгляд, которым она проводила девушек. Досада, жалость... Словно бы Зоя новенькую на заклание тащила, или в бордель заманивала.
Ирина Альбертовна замену разрешила и милостиво поулыбалась.
- Ты, вроде, дверь уже закрывала, с ключами справишься, - кивнула она Алисе, - концерт будет очень хороший. Зоя, зря не осталась.
Зоя сияла, даже заметный холодок в начальственном голосе не портил ей настроения. Алиса поежилась. Почему, интересно, Зоя так увольнения боится? Библиотек-то в городе полно, да и другую работу найти можно. Получает она меньше Алисы — языков не знает, да и образование у нее непрофильное. В педагогическом недоучилась, кажется.
- Ты меня так выручила, так выручила! - тараторила Зоя уже в коридоре, - Аль, ну шоколадка с меня, или еще что? Чего нибудь хочешь?
- Только одного, - отмахнулась она, - не надо меня Алей звать. Меня зовут Алиса.
Правда? - удивилась Зоя, - а я не знала.

@темы: Черновики

Территориальные воды Эмпирейской республики

главная